Текст Андрея Фёдорова
14 апреля 2026 года в профессионально-технический лицей имени Ахмета Коюнджу в турецком городе Сиверек пришёл бывший ученик, вооружённый помповым ружьём. Сначала он открыл огонь во дворе, затем вошёл в здание и продолжил стрельбу. Ранения получили 16 человек. Нападавший покончил с собой.
На следующий день, 15 апреля, произошло нападение на школу в Кахраманмараше. Ученик открыл огонь из пистолетов, принадлежавших его отцу. Погибли дети и учительница, многие получили ранения. Сам нападавший также погиб. Первоначальные сообщения о числе жертв и обстоятельствах его смерти различались, а количество погибших впоследствии увеличилось. 22 сентября возле профессионально-технического лицея в районе Тургутлу провинции Маниса вновь прозвучали выстрелы. Пострадали 11 учащихся. Подозреваемого задержали.
Три нападения на учебные заведения менее чем за полгода потрясли турецкое общество. Заговорили о профилактике, ужесточении законодательства и усилении контроля — как обычно происходит после подобных трагедий.
Но меня в этой истории прежде всего интересует другой вопрос: на кого направлены принимаемые меры? На тех, кто готовит преступления, игнорирует тревожные сигналы или допускает посторонних к оружию? Или на всех владельцев оружия без разбора?
Сразу оговорюсь: утверждать, что турецкие власти вовсе отказались от ужесточений, было бы неверно. После апрельских нападений президент Реджеп Тайип Эрдоган объявил и о дополнительных ограничениях владения оружием, и об усилении ответственности за его ненадлежащее хранение. Однако именно адресные меры — работа с угрозами, профилактика насилия и ответственность за доступ детей к оружию — заслуживают отдельного рассмотрения.
После громких преступлений законопослушные владельцы нередко оказываются первыми, кого затрагивают новые ограничения. Понятна общественная потребность в безопасности. Гораздо менее понятно, почему ответом на неё так часто становится усложнение жизни людей, которые уже соблюдают закон.
В Финляндии после нападений на учебные заведения в Йокеле в 2007 году и Каухайоки в 2008-м оружейное законодательство также серьёзно ужесточили. Сотни финнов получили уведомления, что их разрешения на оружие не будут продлены. Без объяснения причин. Тогда на рынок вывалили сотни уникальных, я бы сказал, коллекционных стволов. Товарищ тогда за $500 купил Lahti в идеальном состоянии. Но это я отвлёкся…
В России оружейное сообщество тоже не раз сталкивалось с ужесточениями после резонансных нападений. Вместо ожидаемого упрощения правил владельцы получали дополнительные ограничения. У меня, например, остаются вопросы к самой логике обязательного многолетнего владения гладкоствольным оружием перед приобретением нарезного: каким образом течение времени само по себе подтверждает подготовку и ответственность человека?
Не меньше споров вызывают ограничения, касающиеся выбора первого ружья, и изменение правового статуса оружия со сверловкой «Ланкастер». Для законопослушного покупателя это вполне конкретные последствия: меняются доступный ассортимент, условия приобретения и возможности заниматься стрельбой.
При этом ни стрелковое сообщество, ни отрасль в целом не могут отвечать за действия каждого преступника. Но и обратное утверждение — будто преступления совершаются исключительно с нелегальным оружием — было бы неверным. Оружие могут приобрести законно, похитить у владельца, купить на чёрном рынке или переделать из другого изделия. Для профилактики принципиально важно понимать, каким именно путём оно попало к нападавшему.
Нельзя смешивать в одну статистику умышленные убийства, самооборону, несчастные случаи и административные нарушения. Просроченный документ и вооружённое нападение — разные события, требующие разных мер.
Отдельная болезненная тема — правовая оценка самообороны. Мы помним истории, когда человек применял оружие, защищая себя и близких, а затем был вынужден доказывать правомерность своих действий. В таких делах особенно важно разбирать обстоятельства, а не делать вывод лишь на основании того, что кто-то выстрелил.
Есть и примеры, когда вооружённый гражданин останавливал нападение и спасал людей. Они тоже должны присутствовать в общественном разговоре об оружии.
Джек Уилсон, остановивший нападавшего во время богослужения в церкви West Freeway Church of Christ в Уайт-Сетлменте, штат Техас, 29 декабря 2019 г.
Давайте внимательнее посмотрим на обычного законного владельца оружия. Он проходит установленные процедуры, организует хранение, получает необходимые документы и подтверждает отсутствие медицинских противопоказаний. Он известен органам, контролирующим оборот оружия, а его ружья, винтовки и карабины поставлены на учёт.
При этом важно не преувеличивать полномочия проверяющих. Владение оружием не означает отказа от неприкосновенности жилища. По действующему порядку дату и время проверки условий хранения согласовывают с гражданином. Утверждение, что к нему можно без предупреждения прийти с обычной проверкой в любое время суток, некорректно.
Тем не менее объём контроля остаётся значительным. Для владельца оружия соблюдение правил — не отвлечённая добродетель: нарушения могут поставить под угрозу возможность заниматься охотой или любимым видом спорта. Это создаёт дополнительный стимул избегать неприятностей и внимательно относиться к своим обязанностям.
Я не стану объявлять стрелков самой законопослушной социальной группой без сопоставимой статистики. Но вопрос остаётся: почему после преступления первым делом предлагают новые требования именно к тем, кто уже находится на учёте и под контролем?
Возможно, потому что, как в известном анекдоте, под фонарём искать светлее.
Медиа любят громкие истории. Сообщение о стрельбе вызывает сильную эмоциональную реакцию и быстро собирает аудиторию. Повседневные риски — дорожные аварии, тяжёлые заболевания, бытовое насилие — часто воспринимаются как привычный фон, хотя их последствия не менее трагичны.
Это не повод преуменьшать опасность вооружённых нападений. Это повод спросить, насколько соразмерны наши реакции на разные угрозы.
Индустрия развлечений тоже влияет на восприятие оружия. Вооружённый человек на экране часто оказывается бандитом, убийцей или браконьером. Спортсмен, охотник, инструктор или обычный ответственный владелец куда реже становится центральным персонажем. В результате люди, далёкие от стрельбы, порой воспринимают само наличие оружия как признак опасности.
Но полезная профилактика начинается с конкретных вопросов. Как нападавший получил оружие? Были ли угрозы? Кто о них знал? Почему не сработали предусмотренные меры? Какие действия могли остановить подготовку преступления?
Если вместо этого мы лишь добавляем обязанности людям, чьи документы и адреса уже известны, появляется риск подменить решение проблемы удобной административной процедурой.
Последствия для стрелковой отрасли тоже нельзя игнорировать. И дело не только в выручке оружейных заводов и магазинов. За ними стоят рабочие места, спортивная инфраструктура, инструкторы, тренеры и возможность передавать навыки следующим поколениям.
В советские годы тиры существовали при многих школах, профессионально-технических училищах и институтах. Для части детей знакомство с оружием происходило под руководством взрослых, которые объясняли не только устройство винтовки, но и ответственность за каждое действие.
Не стоит идеализировать прошлое: ни доступность тиров, ни уроки начальной военной подготовки не исключали насилия. Но организованное обучение давало возможность формировать культуру безопасного обращения с оружием. И эту функцию трудно заменить одним лишь запретом.
Особенно странно сокращать возможности для такой подготовки в ситуации, когда навыки обращения с оружием рассматриваются как важная часть обороноспособности страны.
Для сравнения обратимся к дорожной безопасности. После тяжёлой аварии мы не предлагаем всем водителям отказаться от автомобилей. Обсуждаем состояние дорог, подготовку водителей, техническую исправность машин, контроль скорости и ответственность за опасное поведение.
Разумеется, автомобильная сфера тоже строго регулируется, а новые требования затрагивают и добросовестных водителей. Но общий подход понятен: снижать конкретные риски, сохраняя возможность пользоваться транспортом.
Почему бы не применять ту же логику к гражданскому оружию? Выявлять слабые места, улучшать обучение, обеспечивать безопасное хранение, реагировать на угрозы — и оценивать результат каждой меры.
Развитие стрелкового спорта, охотничьих хозяйств и досуговой стрельбы требует понятных правил. Человек должен понимать, как законно познакомить сына или дочь со своим увлечением, где пройти обучение и на каких условиях заниматься в тире.
Если путь новичка состоит преимущественно из расходов, справок и неясных требований, часть людей просто откажется от этой идеи. А вместе с ними отрасль потеряет будущих спортсменов, охотников и инструкторов.
При этом приход в стрелковый клуб сам по себе означает готовность заниматься в организованных условиях, выполнять команды и соблюдать правила. Мне кажется, эту готовность следует поддерживать.
Особенно заметно противоречие на фоне европейских инициатив по развитию стрелковой инфраструктуры. Например, Финляндия поставила цель довести число стрельбищ примерно до тысячи к концу десятилетия. Осенью 2026 года правительство внесло предложения об упрощении разрешительных процедур и облегчении создания небольших стрелковых объектов. Это именно законодательные предложения, а не основание считать, что все новые правила уже действуют.
Такой разворот показателен. По данным финского МВД, в 1990-е годы в стране насчитывалось около 2000–2500 стрельбищ, тогда как к моменту запуска проекта в 2024 году вне ведения сил обороны оставалось примерно 670. Восстановление инфраструктуры требует времени, денег и людей, готовых ею заниматься.
Одного политического решения недостаточно. Тиру нужны площадка, оборудование, безопасная организация стрельбы, обслуживание и устойчивый спрос. Поэтому разрушить такую среду гораздо проще, чем создать заново.
Но вернёмся к Турции. Что заслуживает внимания в реакции на нападения?
Прежде всего — попытка ограничить распространение материалов, способных прославлять преступников или провоцировать подражателей. Здесь важно различать информирование общества о трагедии и тиражирование угроз, манифестов и сцен насилия ради просмотров.
По сообщениям турецких властей, после апрельских нападений начались расследования в отношении владельцев аккаунтов, распространявших соответствующие материалы и угрозы школам. Ограничили доступ более чем к тысяче аккаунтов, были проведены задержания. При этом задержание и начало расследования ещё не означают признания человека виновным и назначения наказания.
Среди моих знакомых в Турции далеко не все подробно следили за этими событиями. Кто-то узнал о них от меня, кто-то слышал раньше, но уже не помнил деталей. Это, конечно, личное наблюдение, а не показатель информированности всей страны. Однако оно заставляет задуматься о том, насколько сильно характер освещения влияет на общественную реакцию.
Второе важное направление — ответственность за хранение оружия. Если взрослый допускает к нему ребёнка или оставляет его доступным человеку, от которого исходит очевидная угроза, это требует отдельной правовой оценки.
Но здесь тоже необходима точность. Нельзя объявлять родителей виновными заранее или утверждать, что после каждого нападения они обязательно будут осуждены. Следствие устанавливает обстоятельства, а решение принимает суд.
В деле о нападении в Кахраманмараше обвинения предъявили обоим родителям. По версии обвинения, отец не обеспечил необходимые меры предосторожности, несмотря на тревожные особенности поведения сына, и хранил оружие в доступных местах. Матери вменяли, в частности, непринятие необходимых мер для получения ребёнком медицинской помощи. Это конкретные обвинения в связи с конкретными обстоятельствами, а не ответственность всех владельцев оружия за чужое преступление.
Именно такой принцип я считаю важным: устанавливать, кто и каким действием или бездействием создал опасность.
Третье направление — профилактика. Реакция на угрозы, помощь детям, подвергающимся травле, работа с семьями и своевременное обращение за психологической и медицинской помощью имеют непосредственное отношение к предотвращению нападений.
Мониторинг открытых угроз может быть полезен, но он не должен подменять живую работу с ребёнком. Важно не просто заметить тревожную публикацию, а понять, что за ней стоит и кто должен вмешаться.
Из мер, вызывающих у меня сомнения, выделю привычную ставку на рамки металлодетекторов, турникеты и контрольно-пропускные пункты. Сами по себе они не бессмысленны, но не обеспечивают безопасность автоматически. Если утром перед входом скапливается толпа, а персонал не понимает, как действовать при угрозе, наличие оборудования ещё не означает готовности к нападению.
То же относится к усиленному патрулированию после трагедии. Важна не только заметная активность в первые дни, но и работающая система, которая сохраняется после того, как событие исчезнет из новостей.
Турецкий опыт нельзя безоговорочно объявить образцом доказанной эффективности: для такой оценки нужны время и результаты. Нельзя и утверждать, что страна ограничилась исключительно адресными мерами, не затрагивая оружейное регулирование. Но сама необходимость разбирать причины нападений, условия доступа к оружию и проигнорированные угрозы сомнений не вызывает.
Мне представляется несправедливым, когда главным ответом на преступление становятся дополнительные ограничения для людей, которые не имеют к нему отношения. Это напоминает попытку решить проблему пьяного вождения, усложнив всем добросовестным водителям доступ к автомобилю, но не разобравшись, почему конкретный нарушитель оказался за рулём.
Оружейное производство, спорт и охота — не посторонние для государства занятия. Это отрасли экономики, профессиональные сообщества и накопленные навыки. Их интересы не отменяют требований безопасности, но должны учитываться при выработке правовых решений.
Фото Андрея Фёдорова
